Приглашаем посетить сайт
Достоевский (dostoevskiy-lit.ru)

Мережковский Д. С.: Гоголь

Часть: 1 2

Гоголь

Творчество, жизнь и религия

Часть первая

ТВОРЧЕСТВО 

I

"Как черта выставить дураком" -- это, по собственному признанию Гоголя, было главною мыслью всей его жизни и творчества. "Уже с давних пор я только и хлопочу о том, чтобы после моего сочинения насмеялся вволю человек над чертом" (Письмо Шевыреву из Неаполя от 27 апреля 1847 года).

В религиозном понимании Гоголя черт есть мистическая сущность и реальное существо, в котором сосредоточилось отрицание Бога, вечное зло. Гоголь как художник при свете смеха исследует природу этой мистической сущности; как человек -- оружием смеха борется с этим реальным существом: смех Гоголя -- борьба человека с чертом.

Бог есть бесконечное, конец и начало сущего; черт -- отрицание Бога, а следовательно, и отрицание бесконечного, отрицание всякого конца и начала; черт есть начатое и неоконченное, которое выдает себя за безначальное и бесконечное; черт -- нуменальная середина сущего, отрицание всех глубин и вершин -- вечная плоскость, вечная пошлость. Единственный предмет гоголевского творчества и есть черт именно в этом смысле, то есть как явление "бессмертной пошлости людской", созерцаемое за всеми условиями местными и временными -- историческими, народными, государственными, общественными, -- явление безусловного, вечного и всемирного зла, пошлость sub specie aeterni ("под видом вечности").

"Обо мне много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но главного существа моего не определили. Его слышал один только Пушкин. Он мне говорил всегда, что еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем. Вот мое главное свойство, одному мне принадлежащее и которого точно нет у других писателей" ("Из переписки с друзьями", XVIII, 3). Зло видимо всем в великих нарушениям нравственного закона, в редких и необычайных злодействах, в потрясающих развязках трагедий; Гоголь первый увидел невидимое и самое страшное, вечное зло не в трагедии, а в отсутствии всего трагического, не в силе, а в бессилии, не в безумных крайностях, а в слишком благоразумной середине, не в остроте и в глубине, а в тупости и плоскости, пошлости всех человеческих чувств и мыслей, не в самом великом, а в самом малом. Гоголь сделал для нравственных измерений то же, что Лейбниц для математики, -- открыл как бы дифференциальное исчисление, бесконечно великое значение бесконечно малых величин добра и зла. Первый он понял, что черт и есть самое малое, которое лишь вследствие нашей собственной малости кажется великим, самое слабое, которое лишь вследствие нашей собственной слабости, кажется сильным. "Я называю вещи, -- говорит он, -- прямо по имени, то есть черта называю прямо чертом, не даю ему великолепного костюма à la Байрон и знаю, что он ходит во фраке..." "Дьявол выступил уже без маски в мир: он явился в своем собственном виде".

Главная сила дьявола -- умение казаться не тем, что он есть. Будучи серединой, он кажется одним из двух концов -- бесконечностей мира, то Сыном-плотью, восставшим на Отца и Духа, то Отцом и Духом, восставшими на Сына-плоть; будучи тварью, он кажется творцом; будучи темным, кажется Денницею; будучи косным, кажется крылатым; будучи смешным, кажется смеющимся. Смех Мефистофеля, гордость Каина, сила Прометея, мудрость Люцифера, свобода сверхчеловека -- вот различные в веках и народах "великолепные костюмы", маски этого вечного подражателя, приживальщика, обезьяны Бога. Гоголь, первый, увидел черта без маски, увидел подлинное лицо его, страшное не своей необычайностью, а обыкновенностью, пошлостью; первый понял, что лицо черта есть не далекое, чуждое, странное, фантастическое, а самое близкое, знакомое, реальное "человеческое, слишком человеческое" лицо, лицо толпы, лицо, "как у всех", почти наше собственное лицо в те минуты, когда мы не смеем быть сами собой и соглашаемся быть, "как все".

Два главных героя Гоголя -- Хлестаков и Чичиков -- суть два современных русских лица, две ипостаси вечного и всемирного зла -- "бессмертной пошлости людской". По слову Пушкина, то были двух бесов изображенья.

Вдохновенный мечтатель Хлестаков и положительный делец Чичиков -- за этими двумя противоположными лицами скрыто соединяющее их третье лицо черта "без маски", "во фраке", в "своем собственном виде", лицо нашего вечного двойника, который, показывая нам в себе наше собственное отражение, как в зеркале, говорит:

-- Чему смеетесь? Над собой смеетесь! 

II

"Вы эту скотину (черта), бейте по морде и не смущайтесь ничем. Он щелкопер и весь состоит из надуванья. Он точно мелкий чиновник, забравшийся в город будто бы на следствие. Пыль запустит всем, распечет, раскричится. Стоит только немножко струсить и податься назад -- тут-то он и пойдет храбриться. А как только наступишь на него, он и хвост подожмет. Мы сами делаем из него великана; а в самом деле он черт знает что. Пословица не бывает даром, а пословица говорит: хвалился черт всем миром овладеть, а Бог ему и над свиньей не дал власти. Пугать, надувать, приводить в уныние -- это его дело".

Легко догадаться, кто именно этот "мелкий чиновник, забравшийся в город будто бы на следствие", то есть, в качестве ревизора, распекающий всех.

В черновых заметках к "Мертвым душам" Гоголь пишет: "Весь город со всем вихрем сплетен -- прообразована бездельности (то есть пошлости) жизни всего человечества в массе... Как низвести всемирную картину безделья во всех родах до сходства с городским бездельем? и как городское безделье возвести до прообразования безделья мира?"

Итак, опять-таки по собственному признанию Гоголя, в обоих величайших произведениях его -- в "Ревизоре" и "Мертвых душах" -- картины русского провинциального города 20-х годов имеют, кроме явного, некоторый тайный смысл, вечный и всемирный, "прообразующий", или, как мы теперь сказали бы, символический, ибо символ и значит "прообразование": среди "безделья", пустоты, пошлости мира человеческого, не человек, а сам черт, "отец лжи", в образе Хлестакова или Чичикова, плетет свою вечную, всемирную "сплетню". "Я совершенно убедился в том, что сплетня плетется чертом, а не человеком, -- пишет Гоголь в частном письме по поводу частного дела. -- Человек от праздности и сглупа брякнет слово без смысла, которого бы и не хотел сказать (не так ли именно Бобчинский и Добчинский брякнули слово "ревизор"?). Это слово пойдет гулять; по поводу его другой отпустит в праздности другое; и мало-помалу сплетется сама собою история, без ведома всех. Настоящего автора ее безумно и отыскивать, потому что его не отыщешь... Не обвиняйте никого... Помните, что все на свете обман, все кажется нам не тем, чем оно есть на самом деле... Трудно, трудно жить нам, забывающим всякую минуту, что будет наши действия ревизовать Тот, Кого ничем не подкупишь" (Письмо к N. F. из Москвы от 6 декабря 1849).

Не дан ли здесь полный, не только понятный всем, реальный, но и до сей поры никем, кажется, непонятый, мистический смысл Ревизора?

В Хлестакове, кроме реального человеческого лица, есть "призрак": "это фантасмагорическое лицо, -- говорит Гоголь, -- которое, как лживый олицетворенный обман, унеслось вместе с тройкой Бог знает куда". Герой "Шинели", Акакий Акакиевич, точно так же как Хлестаков, только не при жизни, а после смерти своей, становится призраком -- мертвецом, который у Калинкина моста пугает прохожих и стаскивает с них шинели. И герой "Записок сумасшедшего" становится лицом фантастическим, призрачным -- "королем испанским Фердинандом VIII". У всех троих исходная точка одна и та же: это -- мелкие петербургские чиновники, обезличенные клеточки огромного государственного тела, бесконечно малые дроби бесконечно великого целого. Из этой-то исходной точки -- почти совершенного поглощения живой человеческой личности мертвым безличным целым -- устремляются они в пустоту, в пространство и описывают три различные, но одинаково чудовищные параболы: один -- по лжи, другой -- в безумии, третий -- в суеверной легенде. Во всех трех случаях личность мстит за свое реальное отрицание; отказываясь от реального, мстит призрачным, фантастическим самоутверждением. Человек старается быть не тем, что есть во всякой человеческое личности и что кричит из нее к людям, к Богу: я -- один, другого подобного мне никогда нигде не было и не будет, я сам для себя все -- "я, я, я!" --- как в исступлении кричит Хлестаков.

В качестве реальной величины в государстве Хлестаков -- ничтожество: "один из тех людей, которых в канцеляриях называют пустейшими". Собственный лакей его, дурак и плут Осип, презирает барина: "Добро бы было в самом деле что-нибудь путное, а то ведь елистратишка простой". Он, однако, сын дворянина, старосветского помещика из глубины России. Но никакой связи со своим родом, народом, землей он не сохранил. Он весь до мозга костей -- петербургский безземельный "пролетарий", безродный, искусственный человек -- гомункул, выскочивший из "петровской табели о рангах", как из алхимической склянки. Люди прошлого, подобные отцу его, для него -- варвары, почти не люди: "они, пентюхи, и не знают, что такое значит "прикажете принять". К ним если приедет какой-нибудь гусь помещик, так и валит, медведь, в гостиную". Отрицание, впрочем, обоюдное: "батюшка присылает ему денежки"; но если бы узнал он, как живет сынок в Петербурге: "делом не занимается -- вместо того, чтобы в должность, а он идет гулять по пришпекту, в картишки играет", то, по выражению Осипа, "не посмотрел бы на то, что ты чиновник, а, подняв рубашонку, таких бы засыпал тебе, что дня бы четыре ты почесывался".

Как личность умственная и нравственная, Хлестаков отнюдь не полное ничтожество. "Хлестаков, -- определяет Гоголь, -- есть человек ловкий, совершенный comme il faut, умный, даже, пожалуй, добродетельный", -- ну, конечно, не слишком умный и добродетельный, но зато и не слишком глупый и злой. У него самый обыкновенный ум, самая обыкновенная -- общая, легкая, "светская совесть". И нем есть все, что теперь в ход пошло и что впоследствии окажется пошлым. "Одет по моде", и говорит, и думает, и чувствует по моде. "Он принадлежит к тому кругу, который, по-видимому, ничем не отличается от прочих молодых людей", -- замечает Гоголь. Он, как все: и ум, и душа, и слова, и лицо у него, как у всех. В нем, по глубокому определению опять-таки самого Гоголя, ничего не означено резко, то есть определенно, окончательно, до последнего предела, до конца. Сущность Хлестакова именно в этой неопределенности, неоконченности. "Он не в состоянии остановить постоянного внимания на какой-нибудь мысли" -- не способен сосредоточить, довести до конца ни одну из своих мыслей, ни одно из своих чувств. Он, как выражается черт Ивана Карамазова, "потерял все свои концы и начала", он -- воплощенное отрицание всех концов и начал, воплощенная нравственная и умственная середина, посредственность.

Но главные силы, которые движут и управляют им, не в общественной и не в умственной или нравственной личности, а в безличном, бессознательном, стихийном существе его -- в инстинктах. Тут прежде всего слепой животный инстинкт самосохранения -- неимоверный волчий голод: "Так хочется есть, как еще никогда не хотелось... Тьфу, даже тошнит..." Это не простой мужичий голод, который насыщается хлебом насущным, а благородный, господский. Вправе на удовлетворение этого голода Хлестаков сознает себя в высшей степени барином: "Ты растолкуй ему (хозяину гостиницы) серьезно, что мне нужно есть... Он думает, что как ему, мужику, ничего, если не поесть день, так и другим то же. Вот новости!" Есть хочется, нужно есть -- это уже нечто безусловное, бесконечное в существе Хлестакова, -- во всяком случае это его естественный конец и начало, его первая и последняя правда.

Природа, наделив его такою потребностью, вооружила и особой силой для ее удовлетворения, -- силой лжи, притворства, уменья казаться не тем, что он есть. И эта сила у него опять-таки не в уме, не в воле, а в глубочайшем бессознательном инстинкте.

Некоторые насекомые формой и окраской тел с точностью, до полного обмана даже человеческого зрения, воспроизводят форму и окраску мертвых сучков, увядших листьев, камней и других предметов, пользуясь этим свойством, как оружием в борьбе за существование, дабы избегать врагов и ловить добычу. В Хлестакове заложено природою нечто подобное этой первозданной, естественной лжи или мимике лицедейства. В устах его ложь есть вечная "игра природы". Язык его лжет так же непроизвольно, неудержимо, как сердце бьется, легкие дышат. "Хлестаков лжет, -- говорит Гоголь, -- вовсе не холодно или фанфаронски-театрально; он лжет с чувством; в глазах его выражается наслаждение, получаемое им от этого. Это вообще лучшая и самая поэтическая минута его жизни -- почти род вдохновения".

Ложь Хлестакова имеет нечто общее с творческим вымыслом художника. Он опьяняет себя мечтою до полного самозабвения. Меньше всего думает о реальных целях, выгодах. Это ложь бескорыстная -- ложь для лжи, искусство для искусства. Ему в эту минуту ничего не надо от слушателей: только бы поверили. Он лжет невинно, бесхитростно и первый сам себе верит, сам себя обманывает--в этом тайна его обаяния. Он лжет и чувствует: это хорошо, это правда. То, него нет, для него, как для всякого художника, прекраснее и потому правдивее самой правды. Он весь горит и трепещет как бы от священного восторга. Тут какая-то нега, сладострастие лжи. Если бы стали обличать его, он сначала просто не понял бы, а потом с чувством высшей поэтической правды и правоты презрел бы столь низменную точку зрения. Беззащитно и беззлобно огорчился бы, как обиженный ребенок, как оскорбленный чернью поэт. Недаром утверждает Гоголь, что одно из главных свойств Хлестакова -- "чистосердечие и простота". У этого гения лжи, как у всякого истинного гения, -- почти детская простота и ясность. Тот Хлестаков, который берет взятки у обманутых им чиновников с такой бесстыдной наглостью, уже совсем другой человек: поэт исчез, вдохновение потухло:

Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.

С ложью связано в нем другое столь же первозданное, стихийное свойство. "У меня, -- признается он, -- легкость в мыслях необыкновенная". Не только в мыслях, но и в чувствах, в действиях, в словах, даже в "тоненьком, худеньком теле", во всем существе его "необыкновенная легкость": весь он точно "ветром подбит", едва земли касается -- вот-вот вспорхнет и улетит. Для него и в нем самом нет ничего трудного, тяжелого и глубокого -- никаких задержек, никаких преград между истиной и ложью, добром и злом, законным и преступным; он даже не "преступает", а перелетает благодаря этой своей окрыляющей легкости через "все черты и все пределы". Величайшие мысли человечества, которые давят его целые века своей тяжестью, попадая в голову Хлестакова, становятся вдруг легче пуха. Вот, например, одна из главных мыслей XVII и XVIII века, Монтеня, Гоббса, Жан-Жака Руссо, -- мысль о "естественном состоянии", о возврате человека в природу. Когда Хлестаков признается в любви жене городничего, та отвечает ему с робким недоумением: "но позвольте заметить, я в некотором роде... я замужем". -- "Это ничего, -- возражает Хлестаков. -- Для любви нет различия: и Карамзин сказал: "Законы осуждают". Мы удалимся под сень струй"... Это значит: человеческие законы осуждают нашу любовь, но мы уйдем от людей в природу, где царствуют иные, вечные законы. От древнегреческой идиллии Дафниса и Хлои, которые тоже были счастливы "под сенью струй", до чувствительных романов XVIII века, до пастушеских сцен во вкусе Ватто, Буше и через Карамзина до Хлестакова -- какой неимоверный путь прошла человеческая мысль и во что она превратилась!

А вот и другая сторона этой же самой мысли о противоположности природы и человека, естественного и культурного состояния: "Деревня, впрочем, имеет свои пригорки, ручейки... Ну, конечно, кто же сравнит с Петербургом! Эх, Петербург! что за жизнь, право!" Точно так же соблазны культуры понимает и лакей Осип: "Жизнь тонкая и политичная; кеятры, собаки тебе танцуют, и все, что хочешь. Разговаривают все на тонкой деликатности... Галантерейное, черт возьми, обхождение!"

Эпикурейское вольнодумство, возрожденная языческая мудрость, принцип "жизнью пользуйся, живущий!" -- сокращается у Хлестакова в изречение новой положительной мудрости: "Ведь на то живешь, чтобы срывать цветы удовольствия". Как просто, как общедоступно! Это освобождение от всех нравственных уз не превратится ли впоследствии в ницшеанское, карамазовское "нет добра и зла, все позволено"? И здесь, и там -- одно начало: крылья орла и крылья мошки борются с одними и теми же законами всемирного тяготения.

Это -- язычество; а вот и христианство, --- тоска по неземной отчизне, "идеализм" Хлестакова, -- из письма его к приятелю Тряпичкину: "Прощай, душа Тряпичкин... Скучно, брат, так жить, хочешь, наконец, пищи для души. Вижу, точно надо чем-нибудь высоким заняться".

Таков всеобъемлющий круг его созерцания: все, что имеет три измерения, приводит он к двум или к одному -- к совершенной плоскости, пошлости; потому все это и в ход пошло, что так пошло. Он сокращает всякую мысль до последней степени краткости, облегчает ее до последней степени легкости, отбрасывает ее конец и начало, оставляя одну лишь бесконечно малую, самую серединную точку--и то, что было вершиною горного кряжа, становится пылинкою, носимою ветром по большой дороге. Нет такого благородного чувства, такой глубокой мысли, которые не могли бы, стершись, выветрившись, благодаря этому хлестаковскому гению сокращения, облегчения, сделаться серою пылью.

Дух его родствен духу времени. "Я литературой существую", -- говорит Хлестаков, -- и это не ложь, а глубокое признание. Он друг не только Тряпичкина, Булгарина, Сенковского, Марлинского, но и самого Пушкина, камер-юнкера, которому, в лице какого-нибудь модного, великосветского хлыща, совершенного comme il faut, одного из бесчисленных однодневных приятелей Александра Сергеевича, "доброго малого", пожимает руку на придворных балах со снисходительной развязностью: "Ну, что, брат? -- Да так, брат, -- отвечал бывало тот, -- так как-то все... -- Большой оригинал!" И ведь уж, конечно, та сплетня, от которой Александр Сергеевич Пушкин погиб, обошлась не без участия Ивана Александровича Хлестакова. Пушкин погиб, а Хлестаков процветает.

Дух его сказывается не только в романтических "кровавых незабудках" начала XIX века, но и в нашей современной декадентской резвости, в нашей ницшеанской дерзости, за которую здравый смысл, как старый барин, если бы узнал, в чем дело, не посмотрел бы на то, что ты декадент или ницшеанец, а, "поднявши рубашонку, таких бы засыпал тебе, что дня бы четыре ты почесывался". "Я им всем поправлял стихи" -- мог бы сказать Хлестаков и о новейших поэтах, -- "моих много есть сочинений -- уж и названий даже не помню". Стоит прислушаться к приятелю Тряпичкина: "Прощай, душа Тряпичкин... Скучно, брат, так жить, хочешь, наконец, пищи для души. Вижу, точно надо чем-нибудь высоким заняться". Таков всеобъемлющий круг его созерцания: все, что имеет три измерения, приводит он к двум. Стоит прислушаться к опереточной музыке, этому лейтмотиву прошлого века, так назойливо заглушающему Бетховена и Вагнера, чтобы почувствовать бессмертного Хлестакова, которому пессимизм XIX столетия ничуть не помешал "срывать цветы удовольствия": "Я ведь тоже разные водевильчики..." Стоит зайти в любой театр, чтобы убедиться, что и в наши дни театральные дирекции говорят своему доброму приятелю, Ивану Александровичу: "Пожалуйста, братец, напиши что-нибудь". -- "Думаю себе: пожалуй, изволь, братец. -- И тут же в один вечер, кажется, все написал". Стоит заглянуть в любую газету, чтобы из мнений о пользе велосипедного спорта и свободы совести, о прелестях Кавальери и Венеры Милосской, из предсказаний погоды и будущности России так и пахнуло на нас "необыкновенною легкостью в мыслях". Тут именно, в современной печати, в гласности, с каждым днем все растет и растет Хлестаков. Теперь более, чем когда-либо, мог бы он сказать, не хвастая: "я литературой существую", и литература существует мною. "И газетный листок, -- ужасается Гоголь, -- становится нечувствительно законодателем его неуважающего человека. Что значит все незаконные эти законы, которые в виду всех чертит исходящая снизу нечистая сила, и мир это видит весь и, как очарованный, не смеет шевельнуться? Что за страшная насмешка над человечеством!" Эта исходящая снизу "нечистая сила" и есть, конечно, сила Хлестакова, который уже не только в литературе, но и на страницах всемирной истории от Парижа до Пекина, от Лондона до Трансвааля пишет свои "водевильчики", сплетает свою сплетню.

И все растет, растет, как туманное видение, как фата-моргана. Выше, выше, excelsior -- это боевой клич Хлестакова, клич современного прогресса.

"Один раз я даже управлял департаментом". Это ложь? Едва ли. Может быть, он действительно с тех пор не раз управлял департаментами. Может быть, и в наши дни его упрашивают: "Иван Александрович, ступайте департаментом управлять". -- "Извольте, господа, я принимаю должность, я принимаю, так и быть, только уж у меня: ни, ни, ни! уж у меня ухо востро! уж я..." "Меня сам государственный совет боится". Может быть, и в наши дни, когда вечно юный Хлестаков проходит через либеральнейший из департаментов, -- "просто землетрясенье, все дрожит, трясется, как лист". И если не тридцать пять тысяч курьеров, то поезда-молнии, телеграфы, телефоны все еще служат ему. Кто из нас не слышал над собой его начальнического окрика: "О, я шутить не люблю; я им всем задам острастку!"

Но выше, выше, excelsior! Привидение растет, мыльный пузырь надувается, играя волшебной радугой. "Да что в самом деле? Я такой! Я не посмотрю ни на кого... Я говорю всем: я сам себя знаю, сам!" -- "Я везде, везде". Вот нуменальное слово; вот уже лицо черта почти без маски: он вне пространства и времени, он вездесущ и вечен. "Во дворец всякий день езжу. Меня завтра же произведут сейчас в фельмарш... (поскальзывается и чуть-чуть не падает на пол, но с почтением поддерживается чиновниками)".

До чего бы дошел он, если бы не поскользнулся? Назвал ли бы себя, как всякий самозванец, самодержцем? А, может быть, в наши дни не удовольствовался бы и царственным, никаким, вообще, человеческим именем, и уже прямо назвал бы себя "сверхчеловеком", "человекобогом"? Сказал бы то, что у Достоевского черт советует сказать Ивану Карамазову: "Где станет Бог -- там уже место Бо-жие; где стану я, там сейчас же будет первое место -- и все позволено"! Ведь это Хлестаков почти и говорит, по крайней мере, хочет сказать, а если не умеет, то только потому, что слов таких еще нет: я сам себя знаю, сам... я, я, я!.. От этого исступленного самоутверждения личности один шаг до самообожествления, которое в большой голове Поприщина дает сумасшедший, но все еще сравнительно скромный вывод: "я король испанский Фердинанд VIII", а в метафизической голове Ницше и нигилиста Кирилова, героя "Бесов", -- уже окончательный, несколько более величественный вывод: "Если нет Бога, то я -- Бог!"

Недаром бедные чиновники уездного городка подавлены как бы "сверхчеловеческим величием" Хлестакова. "Генерал" это ведь для них и значит почти "сверхчеловек". "Как вы думаете, Петр Иванович, кто он такой в рассуждении чина?" -- "Я думаю, чуть ли не генерал". -- "А я так думаю, что генерал-то ему и в подметки не станет! А когда генерал, то уж разве сам генералиссимус!.." -- "Вот это, Петр Иванович, человек-то! -- заключает Бобчинский. -- Вот оно что значит человек!" А уничтоженный Артемий Филиппович Земляника только лепечет, дрожа и бледнея: "Страшно просто. А отчего -- и сам не знаешь". И действительно, по сцене проносится как бы дыхание сверхъестественного ужаса.

Зрители смеются и не понимают страшного в смешном, не чувствуют, что они, может быть, обмануты еще больше, чем глупые чиновники. Никто не видит, как растет за Хлестаковым исполинский призрак, тот, кому собственные страсти наши вечно служат, которого они поддерживают, как поскользнувшегося ревизора -- чиновники, как великого сатану -- мелкие черти. Кажется, и доныне никто не увидел, не узнал его, хотя он уже является "в своем собственном виде", без маски или в самой прозрачной из масок -- и бесстыдно смеется людям в глаза, и кричит: "Это я, я сам! Я -- везде, везде!" 

III

Ежели не зрители, то действующие лица чувствуют какую-то ошеломляющую сонную мглу, фантастическое марево черта.

"Со мной чудеса", -- с лукавым простодушием говорит Хлестаков в письме к Тряпичкину. "Что за черт!" -- недоумевает городничий, "протирая глаза", словно просыпаясь. И перед самой катастрофой, уже проснувшись: "До сих пор не могу прийти в себя. Вот подлинно, если Бог хочет наказать, то отнимет прежде разум". -- "Уж как это случилось, -- изумляется Артемий Филиппович, беспомощно "расставив руки", -- хоть убей, не могу объяснить. Точно туман какой-то ошеломил, черт попутал". -- "Неестественная сила побудила, -- объясняет почтмейстер душевное состояние, в котором находился, распечатывая письмо мнимого ревизора, -- словно бес какой шепчет: распечатай, распечатай, распечатай! -- И как придавил сургуч -- по жилам огонь, а распечатал -- мороз, ей-богу, мороз. И руки дрожат, и все помутилось". -- "Что ж он, по-вашему, такое?" -- спрашивает городничий о Хлестакове. -- "Ни се, ни то; черт знает, что такое!" -- нечаянно определяет почтмейстер самую внутреннюю мистическую сущность духа Вечной Середины.

Если бы не умчался Хлестаков на тройке своей, не рассеялся призраком в им же напущенном "тумане", то городничий мог бы спросить его, как в другой комедии Гоголя спрашивает плут плута: "Да ты кто? черт ты? говори, кто ты?" -- И тот ответил бы ему почти такими же словами, как он действительно отвечает у Гоголя, и как у Достоевского подлинный черт мог бы ответить Ивану Карамазову: "Да кто я? Я был благородный человек, поневоле стал плутом".

"Проходит страшная мгла жизни, -- пишет Гоголь в одной из своих "заметок на лоскутках", -- и еще глубокая сокрыта в том тайна. -- Не ужасное ли это явление -- жизнь без подпоры прочной? не страшно ли великое она явление? Так -- слепа"...

В этой страшной мгле ослепшие люди блуждают и кажутся друг другу привидениями. "Ничего не вижу, -- стонет городничий, ошеломленный туманом. -- Вижу какие-то свиные рыла вместо лиц, а больше ничего". -- "Вспомните египетские тьмы, -- объясняет Гоголь по другому поводу, в статье "Страхи и ужасы России" это марево черта. -- Слепая ночь обняла их вдруг, среди бела дня; со всех сторон уставились на них ужасающие образы; дряхлые страшилища с печальными лицами стали неотразимо в глазах их; без железных цепей сковала их всех боязнь и лишила всего; все чувства, все побуждения, все силы в них погибнули, кроме одного страха".

И вот "явление последнее", не только в обыкновенном, сценическом, но и в более глубоком, символическом смысле -- "последнее явление", видение, которым кончается все. "Те же и жандарм": "-- Приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник требует вас сейчас же к себе". Слова эти поражают как громом всех. И далее страшная "немая сцена" -- окаменение ужаса.

Мы должны верить, по замыслу Гоголя, что этот петербургский чиновник, являющийся, как "бог из машины", как ангел в средневековых мистериях, есть подлинный Ревизор -- воплощенный рок, совесть человеческая, правосудие Божеское. Мы, однако, не видим его; он остается для нас еще более, чем Хлестаков, лицом фантастическим, призрачным. Но если бы увидели, кто знает, не оказалось ли бы странное сходство между двумя "чиновниками из Петербурга", большим и маленьким, не мелькнуло ли бы в грозном лице этого, будто бы истинного Ревизора, знакомое лицо человека светского, гораздо высшего полета, чем Иван Александрович, но столь же ловкого, "совершенного comme il faut, умного, даже, пожалуй, добродетельного" и, вместе с тем, такого, который решительно "ничем не отличается от прочих", от всех? В его начальническом окрике, когда примется он распекать младших братьев своих, бедных уездных чиновников, не прозвучит ли знакомый, только что слышанный окрик: "Уж у меня: ни, ни, ни] Уж у меня ухо востро! О, я шутить не люблю, я вам всем задам острастку!" Что, если в образе второго Ревизора возвращается, совершив один из своих вечных кругов, первый, только что умчавшийся Иван Александрович, в качестве Хлестакова высшего полета, в новом и окончательном, последнем явлении своем.

"По повелению из Петербурга" -- вот что оглушает, как громом, всех, не только действующих лиц и зрителей, но, кажется, и самого Гоголя. Повеление из Петербурга? Но откуда же, как не из Петербурга -- этого самого призрачного, туманного, "фантастического из всех городов земного шара", ползет и расстилается, по всей России тот "ошеломляющий туман", та страшная мгла жизни, "египетские тьмы", чертово марево, в которых ничего не видно, видны "какие-то свиные рыла вместо лиц, а больше ничего"? Оба ревизора, первый и второй, простой "елистратишка" и настоящий "генералиссимус", не одинаково ли законные дети одной и той же "табели о рангах", не плоды ли одного и того же "петербургского периода" русской истории?

Да и весь этот чудовищный уездный город не часть ли всероссийского Града, гражданства, не отражение ли крошечное, обратное, но совершенно точное, как в капле воды, самого Петербурга? Петербург вызвал из небытия этот город. По какому же праву, с какой высоты будет он судить и казнить его? В самом Петербурге гоголевских времен, что, собственно, произошло такого, что могло бы разразиться над этим маленьким Содомом не хлестаковским, а действительно Божиим громом? Что могло бы явиться среди этих "свиных рыл", не как лицо жандарма, все-таки похожее отчасти на лицо Держиморды, а как действительно человеческое лицо Божеского правосудия?

Нет, "Ревизор" не кончен, не сознан до конца самим Гоголем и не понят зрителями; узел завязки развязан условно, сценически, но не религиозно. Одна комедия кончена, начинается или должна бы начаться другая, несколько более смешная и страшная. Мы ее так и не увидим на сцене: но и до сей поры разыгрывается она за сценою, в жизни. Это сознает отчасти Гоголь. "Ревизор без конца", -- говорит он. Мы могли бы прибавить: Ревизор бесконечен. Это смех не какой-либо частный, временный, исторический, а именно -- бесконечный смех русской совести над русским Градом.

"В итоге, -- говорит опять сам Гоголь устами одного из лиц в развязке "Ревизора", -- в итоге остается что-то этакое... Я вам даже объяснить не могу, что-то чудовищно-мрачное, какой-то страх от беспорядков наших. Самое это появление жандарма, который является в дверях, это окаменение, которое наводят на всех его слова, возвещающие о приезде настоящего ревизора, который должен их истребить с лица земли, уничтожить вконец -- все это как-то необыкновенно страшно".

Почему страшно? Не заключает ли в себе и это окаменение, как все в "Ревизоре", какого-то глубокого "прообразующего смысла"?

"Эй вы, залетные!" -- слышен за сценою голос ямщика в конце четвертого действия. "Колокольчик звенит", тройка мчится, и Хлестаков, "фантасмагорическое лицо, как олицетворенный обман, уносится вместе с тройкой Бог весть куда". Тройка Хлестакова напоминает тройку Поприщина: "Дайте мне тройку быстрых, как вихрь, коней! садись, мой ямщик, звени, мой колокольчик, взвейтесь, кони, и несите меня с этого света! Далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего". Точно так же и Хлестаков уносится на тройке своей в неопределенное пространство, в пустоту, в небытие, из которых он вышел, сам воплощенное небытие и пустота, -- в ничто. И между тем как все реальное, существующее, прошлое и настоящее, перед неизбежным "последним явлением" мистического Держиморды, замерло в неподвижности, окаменело в бессмысленном ужасе, -- один только призрачный Хлестаков, с "необыкновенною легкостью в мыслях", в вечном движении несется и неизмеримые пространства будущего.

"Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе, и сам летишь, и все летит". Вперед, вперед! Excelsior! Что значит, говоря словами Гоголя, "это наводящее ужас движение", с одной стороны, и эта наводящая ужас неподвижность -- с другой? Неужели окаменевший русский Град, без железных цепей скованный "египетской тьмой", -- это вся старая и современная Россия, а летящий куда-то к черту Хлестаков -- это Россия новая? Каменная тяжесть, призрачная легкость, реальная пошлость настоящего, фантастическая пошлость грядущего, и вот два одинаково пла-i чевные конца, два одинаково страшные пути России к "черту", в пустоту, в "нигилизм", в ничто. И в этом смысле какой ужасной, неожиданной для самого Гоголя насмешкой звучит его сравнение России с несущеюся тройкой: "Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик ("Звени, мой колокольчик", -- бредит Поприщин; и в четвертом действии "Ревизора" "колокольчик звенит"). Летит мимо все, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства". Безумный Поприщин, остроумный Хлестаков и благоразумный Чичиков -- вот кого мчит эта символическая русская тройка в своем страшном полете в необъятный простор или необъятную пустоту. "Горизонт без конца... Русь! Русь! вижу тебя... Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли, в тебе ли не родится беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему?" Увы, на этот вопрос беспощадно ответил смех Гоголя! Как исполинские видения, как "дряхлые страшилища с печальными лицами", предстали ему только два "героя нашего времени", два "богатыря", рожденные русским простором, -- Хлестаков и Чичиков. 

IV

В Хлестакове преобладает начало движения, "прогресса"; в Чичикове -- начало равновесия, устойчивости. Сила Хлестакова -- в лирическом порыве, в опьянении; сила Чичикова -- в разумном спокойствии, в трезвости. У Хлестакова -- "необыкновенная легкость", у Чичикова -- необыкновенная вескость, основательность в мыслях. Хлестаков -- созерцатель; Чичиков -- деятель. Для Хлестакова все желанное -- действительно; для Чичикова все действительное -- желанно. Хлестаков идеалист; Чичиков -- реалист. Хлестаков -- либерал; Чичиков -- консерватор. Хлестаков -- "поэзия"; Чичиков -- "правда" современной русской действительности.

Но, несмотря на всю эту явную противоположность, тайная сущность их одна и та же. Они -- два полюса единой силы; они -- братья-близнецы, дети русского среднего сословия и русского XIX века, самого серединного, буржуазного из всех веков; и сущность обоих -- вечная середина, "ни то, ни се" -- совершенная пошлость. Хлестаков утверждает то, чего нет, Чичиков --- то, что есть, -- оба в одинаковой пошлости. Хлестаков замышляет, Чичиков исполняет. Фантастический Хлестаков оказывается виновником самых реальных русских событий, так же как реальный Чичиков виновником самой фантастической русской легенды о "Мертвых душах". Это, повторяю, два современных русских лица, две ипостаси вечного и всемирного зла -- черта.

"Справедливее всего, -- замечает Гоголь, -- назвать Чичикова -- хозяин, приобретатель. Приобретение -- вина всего".

-- Так вот как! Этаким-то образом, Павел Иванович! так вот вы приобрели, -- говорит председатель после совершения купчей крепости на мертвые души.

-- Приобрел, -- говорит Чичиков.

-- Благое дело! право, благое дело!

-- Да, я вижу сам, что более благого дела не мог бы предпринять. Как бы то ни было, цель человека все еще не определена, если он не стал, наконец, твердою стопой на прочное основание, а не на какую-нибудь вольнодумную химеру юности.

Не выражает ли тут устами Чичикова вся европейская культура XIX века свою самую внутреннюю сущность? Высший смысл жизни, последняя цель человека "не определена" на земле. Конец и начало мира непознаваемы; только середина -- мир явлений -- доступна познанию, чувственному опыту, а следовательно, и реальна. Единственное и окончательное мерило для оценки всего есть прочность, основательность, "позитивность" этого чувственного опыта, то есть обыкновенной "здоровой" -- средней человеческой чувственности. Все философские и религиозные чаяния прошлых веков, все их порывы к безначальному и бесконечному, сверхчувственному суть, по Контовскому определению, только "метафизические" и "теологические" бредни, "вольнодумные химеры юности". "Но герой наш (герой нашего времени, как и само время) уже был средних лети осмотрительно-охлажденного характера". Он задумался "положительнее", то есть "позитивнее". И вот главная позитивная дума Чичикова и есть именно дума о том, как бы отвергнуть все, что кажется ему "химерою", обманчивым призраком бесконечного, безусловного, "стать твердою стопой на прочное основание" условного, конечного, относит тельного, единственно будто бы реального.

"Но замечательно, -- прибавляет Гоголь, -- что в словах его была все какая-то нетвердость, как будто бы тут же сказал он себе: "Эх, брат, врешь ты, да еще и сильно!" Да, в глубине Чичиковского "позитивизма" такое же всемирное "вранье", как в глубине хлестаковского идеализма. Желание Чичикова "стать твердою стопой на прочное основание" -- это именно то, что теперь в ход пошло, а потому -- пошло, как, впрочем, и желание Хлестакова "заняться, наконец, чем-нибудь высоким". Оба они только говорят и думают, как все; а в сущности ни Чичикову нет никакого дела до "прочных" основ, ни Хлестакову -- до горных вершин бытия. За консервативною основательностью у одного скрывается такая же "химера", пустота, ничто, как за либеральною "легкостью мыслей" -- у другого. Это не два противоположные конца и начала, не две безумные, но все-таки честные крайности, а две бесчестные, потому что слишком благоразумные, середины, две одинаковые плоскости и пошлости нашего века.

Ежели нет в человеческой жизни никакого определенного смысла, высшего, чем сама эта жизнь, то нет для человека на земле и никакой определенной цели, кроме реальной победы в реальной борьбе за существование. "Так есть хочется, как еще никогда не хотелось!" -- этот бессознательный, стихийный вопль Хлестакова, "голос природы", становится сознательной, общественно-культурной мыслью у Чичикова -- мыслью о приобретении, о собственности, о капитале.

"Больше всего береги и копи копейку: эта вещь надежнее всего на свете... Копейка не выдаст... Все сделаешь и все прошибешь на свете копейкой". Вот завет отца и всего духовного отечества Чичикова -- XIX века. Вот самая позитивная мысль самого позитивного из всех веков, с его пронизавшим насквозь всю культуру, промышленно-капиталистическим, буржуазным строем; вот единственное будто бы, "прочное основание", найденное если не в отвлеченном созерцании, то в жизненном действии и противополагаемое всем "химерам" прошлых веков. Тут нет, конечно, правды Божеской, зато есть "человеческая, слишком человеческая" правда, может быть отчасти даже оправдание.

Сила денег для Чичикова вовсе не грубая, внешняя, а внутренняя сила духа, мысли, воли, своего рода бескорыстия, героизма, самопожертвования. Когда князь, приехавший тоже, как и второй ревизор, "по именному повелению из Петербурга", в присутствии двух дюжих жандармов распекает Чичикова: "С сей же минуты будешь отведен в острог и там, наряду с последними мерзавцами и разбойниками, ты должен ждать разрешения участи своей!" -- "Я человек, ваше сиятельство! -- возражает Чичиков. Кровью нужно было добывать насущное существование... Ведь с терпением, можно сказать, кровавым добывал копейку, трудами, трудами, не то чтобы кого ограбил или казну обворовал, как делают... Где справедливость небес? Где награда за терпение, за постоянство беспримерное?.. Ведь сколько нужно было побороть; сколько вынести! ведь всякая копейка выработана, так сказать, всеми силами души!"... В мысли о деньгах заключено для него нечто безусловное, как бы даже бесконечное, почти религиозное. "Шкатулка! -- раздирающим душу голосом вопит он в тюрьме перед тем, как разорвать на себе фрак "наваринского пламени с дымом". Шкатулка! Ведь там все имущество... Все украдут, разнесут! О Боже!" Таинственная шкатулка для него новый "ковчег завета".

Странствующий рыцарь денег, Чичиков кажется иногда в такой же мере, как Дон Кихот, подлинным, не только комическим, но и трагическим героем, "богатырем" своего времени. "Назначение ваше -- быть великим человеком", -- говорит ему Муразов. И это отчасти правда: Чичиков так же, как Хлестаков, все растет и растет на наших глазах. По мере того как мы умаляемся, теряем все свои "концы" и "начала", все "вольнодумные химеры", наша благоразумная середина, наша буржуазная "положительность" -- Чичиков -- кажется все более и более великой, бесконечной. 

V

"Зачем добывал копейку? Затем, чтобы в довольстве прожить остаток дней, оставить жене, детям, которых намеревался приобрести для блага, для службы отечеству. Вот для чего хотел приобрести!" "В нем, -- говорит Гоголь, -- не было привязанности собственно к деньгам для денег, им не владели скряжничество и скупость. Нет, не они двигали им: ему мерещилась впереди жизнь во всех довольствах, со всеми достатками: экипажи, дом отлично устроенный, вкусные обеды -- вот что беспрерывно носилось в голове его. Чтобы наконец потом, со временем, вкусить непременно все это, вот для чего береглась копейка, скупо отказываемая до времени и себе, и другому. Когда проносился мимо него богач на пролетных красивых дрожках, на рысаках в богатой упряжи, он как вкопанный останавливался на месте и потом, очнувшись, как после долгого сна, говорил: "А ведь был конторщик, волосы носил в кружок!" И все, что ни отзывалось богатством и довольством, производило на него впечатление, непостижимое им самим. Так называемый комфорт, то есть высший культурный цвет современного промышленно-капиталистического и буржуазного строя, комфорт, которому служат все покоренные наукой силы природы -- звук, свет, пар, электричество, все изобретения, все искусства, -- вот последний венец земного рая для Чичикова. "Пуще всего в покойном довольстве жить любите, -- это пуще всего-с", -- определяет лакей Смердяков барину Ивану Карамазову его глубочайшую духовную сущность. Не восторг, не роскошь, не опьянение, не последний предел счастья, -- а лишь серединное благополучие, умеренная сытость духа и тела, "спокойное довольство" -- вот затаенная мечта, которая соединяет Ивана Карамазова, трагического героя, с героем комическим, Чичиковым, через Смердякова.

-- Вы, как Федор Павлович (то есть отец Карамазова), --- говорит Ивану Смердяков. -- Вы, как Павел Иванович, -- мог бы он сказать с еще большим правом, -- наиболее-с, изо всех детей наиболее на него похожи вышли, с одною с ними душой-с. -- Бунт Ивана, сверхчеловеческая гордыня, с которой он восклицает: "Все позволено; -- если нет Бога, то я -- Бог!" -- это все еще "вольнодумная химера юности", хлестаковская "легкость в мыслях", то есть все-таки более или менее "вранье". Но Хлестаков устанет врать, буря утихнет, волны улягутся, и обнаружится вновь средний уровень века, его нуменальная серединность, его несокрушимая плотина -- "прочное основание": "путце всего в покойном довольстве жить". И даже в страшном лице Великого Инквизитора мелькает знакомое лицо не только отца Федора Павловича, но и деда Павла Ивановича. И антихристово царство, противополагаемое Великим Инквизитором царству Христову -- эти "тысячи миллионов счастливых младенцев", умеренная сытость, "спокойное довольство" всего человечества в комфортабельных "алюминиевых дворцах", в вавилонской башне социал-демократии есть не что иное, как царство Чичикова, всемирного и вечного, Чичикова sub specie aeterni, ибо царство его и есть именно царство "от мира сего": "в Чичикове, -- говорит Гоголь, -- было все, что нужно для этого мира". 

VI

Вместо блаженства -- благополучие, вместо благородства -- благоприличие, то есть внешняя, условная добродетель, ибо для Чичикова, как для истинного позитивиста, нет ни в добре, ни во зле ничего безусловного. Так как единственная определенная цель и высшее благо человека на земле есть "спокойное довольство", а единственный путь к нему приобретение, то вся нравственность подчиняется этой цели и этому благу, ибо "если уж избрана цель ---нужно идти напролом". "Вперед, вперед! Excelsior!" -- этот боевой клич современного прогресса -- клич не только Хлестакова, но и Чичикова.

"Покривил, не скрою, покривил... что ж делать? -- сознается он однажды в минуту отчаяния. -- Но ведь покривил только тогда, когда увидел, что прямой дорогой не возьмешь и что косой дорогою больше напрямик". -- "Чему и всем обязан? -- мог бы ответить за Чичикова герой "Игроков". -- Именно тому, что называют плутовством. И вздор, вовсе не плутовство... ну, положим -- плутовство. Да ведь необходимая вещь, -- что ж можно без него сделать?.. Я смотрю на жизнь совершенно с другой точки. Этак прожил, как дурак, проживет всякий, это не штука; но прожить с тонкостью, с искусством обмануть всех и не быть обманутым самому -- вот настоящая задача и цель!" Если бы это говорил не жалкий провинциальный шулер, а такой политик Возрождения, как Макиавелли, или такой завоеватель, как Цезарь Борджиа "biondo e bello", то как знать? может быть, Иван Карамазов и Ницше признали бы в этой свободе свою собственную свободу "по ту сторону добра и зла", свое сверхчеловеческое "все позволено". И черт -- Смердяков опять воскликнул бы: "Все это очень мило; только если захотел мошенничать, зачем бы еще, кажется, санкция истины?" Когда Чичиков говорит: "В другом поступке, по человечеству, могу провиниться, но в подлости никогда", -- то он искренен. Добро и зло для него так условны сравнительно с высшим благом -- приобретением, что он иногда сам не сумел бы отличить одно от другого; сам не знает, где кончается вложенный в него природою инстинкт "хозяина", "приобретателя" и где начинается подлость: средняя подлость и среднее благородство смешиваются в одно "благоприличие", "благопристойность".

При первом же взгляде на Чичикова видно было, -- говорит Гоголь -- "благоприличие изумительное". "Нужно знать, что Чичиков был самый благопристойный человек, какой когда-либо существовал на свете". Эстетика Чичикова, так же как этика, есть общее достояние современной мещански-денежной культуры. "Хотя он и должен был вначале протираться в грязном обществе, но в душе всегда сохранял чистоту, любил, чтобы в канцеляриях были столы из лакированного дерева, и все бы было благородно... Он всякие два дня переменял на себе белье, а летом, во время жаров, даже и всякий день: всякий сколько-нибудь неприятный запах уже оскорблял его. По этой причине он всякий раз, когда Петрушка приходил раздевать его и скидывать сапоги, клал себе в нос гвоздику". Общедоступная полезность, удобство, комфорт, чистота, гигиена -- середина в прекрасном так же, как в добром.

Несмотря на весь свой консерватизм, Чичиков -- отчасти западник. Подобно Хлестакову, он чувствует себя в русском провинциальном захолустье представителем европейского просвещения: тут -- глубокая связь Чичикова с "петербургским периодом" русской истории, с Петровскими преобразованиями. Чичикова тянет на Запад: он как будто предчувствует, что там его сила, его грядущее царство. "Вот бы куда перебраться, -- мечтает он о таможне, -- и граница близко, и просвещенные люди. А какими тонкими голландскими рубашками можно обзавестись!" -- "Надо прибавить, что при этом он подумывал еще об особенном сорте французского мыла, сообщавшего необыкновенную белизну коже и свежесть щекам". Европейское просвещение только усиливает сознание русского барина, "просвещенного дворянина", в его вековой противоположности темному народу. "Хорош, очень хорош! -- восклицает однажды Чичиков, заметив, что Петрушка пьян. -- Уж вот можно сказать: удивил красотой Европу!" Сказав это, Чичиков погладил свой подбородок и подумал: "Какая, однако ж, разница между просвещенным двором и грубой лакейской физиономией!"

Русская культура -- это повелось еще с Петра -- срывает со всемирной только хлестаковские "цветы удовольствия", снимает с нее только лакомую пенку или накипь: плоды высшего западноевропейского просвещения проникают в Россию вместе с прочим "галантерейным товаром", наравне с "голландскими рубашками" и "особым сортом французского мыла, которое сообщает необыкновенную белизну и свежесть" русской дворянской коже. Из всемирной культуры выбирает Чичиков то, что нужно ему, а все прочее, слишком глубокое и высокое, с такой же гениальной легкостью, как Хлестаков, сводит к двум измерениям, облегчает, сокращает, расплющивает до последней степени плоскости и краткости. Чичиковское рассуждение "о блаженстве двух душ" и чтение Собакевичу послания в стихах Вертера к Шарлотте стоят, в своем роде, хлестаковского "под сенью струй". "Сердце у него было сострадательное, и он не мог никак удержаться, чтобы не подать бедному человеку медного гроша", -- таково христианство Чичикова, его любовь к другим. А вот и язычество, его любовь к себе: стоя перед зеркалом, он "делает себе множество приятных сюрпризов, подмигивает бровью и губами, делает кое-что даже языком, наконец слегка треплет себя по подбородку" и восклицает с умиленной нежностью: "Ах ты, мордашка эдакой!" Христианство, которое раскошеливается на медный грош благотворительности, язычество, которое кончается любовью к собственной мордашке, очень легко соединить в благоразумной и безопасной середине, в комфортабельном служении Богу и Мамону вместе.

Бессознательная сущность всякого позитивизма, как учения о смысле жизни, от Конфуция до Конта, есть отрицание конца, утверждение бесконечного продолжения человеческого рода, бесконечного прогресса: нам хорошо, детям нашим будет лучше, внукам, правнукам еще лучше -- и так без конца. Не человечество в Боге, но Бог в человечестве. Само человечество есть Бог, и другого Бога нет. Нет личного бессмертия, а есть только бессмертие в человечестве. Каждый век "промышляет", "приобретает" для будущих веков; бесконечное приобретение, накопление мертвого капитала -- сокровища "мертвых душ", которое никогда не тратится, -- вот бессознательная и безусловная сущность прогресса. Отсюда -- "поклонение предкам" в китайском, -- поклонение потомкам в европейском позитивизме; отсюда -- брак, деторождение, "семья как религия". "Жена, дети" -- вот вечное оправдание всех нелепостей буржуазного строя, вечное возражение против религии, которая говорит: "враги человеку домашние его"; вот "прочное основание", о которое разбиваются все крылатые "химеры", все христианские пророчества о конце мира.

"Чичиков, -- говорит Гоголь, -- очень заботился о своих потомках". "Оставить жене, детям, которых намеревался приобресть для блага, для службы отечеству, вот для чего хотел приобрести!" -- признается он сам. "Бог свидетель, я всегда хотел иметь жену, исполнить долг человека и гражданина, чтобы действительно потом заслужить уважение граждан и начальства". Главный смертный страх Чичикова не за себя самого, а за свой будущий род, за свою семью, за свое "семя". "Пропал бы, -- думает он в минуту опасности, -- как волдырь на воде, без всякого следа, не оставивши потомков". Умереть, не родив, все равно, что совсем не жить, потому что всякая личная жизнь есть "волдырь на воде"; волдырь лопнет, умрет человек -- и ничего не останется кроме пара. Личная жизнь имеет смысл только в семье, в роде, в народе, в государстве, в человечестве, как жизнь полипа, пчелы, муравья только в полипняке, улье, муравейнике. С этой бессознательной метафизикой Чичикова согласился бы всякий "желтолицый позитивист", ученик Конфуция, и всякий "белолицый китаец" -- ученик О. Конта: тут крайний Запад сходится с крайним Востоком, Атлантический океан -- с Тихим.

"Что я теперь? -- думает разоренный Чичиков, -- куда я гожусь? какими глазами я стану смотреть теперь всякому почтенному отцу семейства? как не чувствовать мне угрызения совести, зная, что даром бременю землю? И что скажут потом мои дети? -- Вот, скажут, отец -- скотина: не оставил нам никакого состояния!" "Иной, может быть, -- замечает Гоголь, и не так бы глубоко запустил руку, если бы не вопрос, который, неизвестно почему, приходит сам собой: а что скажут дети? -- И вот будущий родоначальник, как осторожный кот, покося только одним глазом вбок, хватает поспешно все, что к нему поближе". Когда Чичиков воображает себя собственником, владельцем капитала и поместья, тотчас представляется ему и "свежая, белолицая бабенка, и молодое поколение, долженствующее увековечить фамилию Чичиковых: "резвунчик-мальчишка, и красавица дочка, или даже два мальчугана, две и даже три девчонки, чтобы было всем известно, что он действительно жил и существовал, а не то, что прошел как-нибудь тенью или призраком по земле, чтобы не было стыдно и перед отечеством". "Мечта моя -- воплотиться, но чтобы уж окончательно, безвозвратно", -- говорит черт Ивану. Это и есть главная "позитивная" мечта Чичикова: "бабенки и Чиченки" нужны ему, чтобы "окончательно воплотиться", чтобы "всем было известно", что он "действительно существовал" (как будто иначе для всех и для него самого реальность его сомнительна), а не был только "тенью", "призраком", "волдырем на воде". Существование "позитивиста" Чичикова, лишенное "потомков", лопается таким же мыльным пузырем, как существование "идеалиста" Хлестакова, лишенное фантастической "химеры". Стремление Чичикова "к бабенкам и Чиченкам" и есть стремление черта, самого призрачного из призраков, -- "к земному реализму". И предрекаемое Великим Инквизитором "царство от мира сего", "миллионы счастливых младенцев" -- не что иное, как "Серединное Царство" бесчисленных маленьких позитивистов, всемирных будущих китайцев (здесь духовный "панмонголизм", так пугавший Вл. Соловьева), миллионы счастливых "Чиченков", в которых повторяется, как солнце в каплях "Тихого" океана, единый "родоначальник" этого царства, бессмертный "хозяин" мертвых душ, нуменальмый Чичиков. 

VII

-- Я желаю иметь мертвых...

-- Как-с? извините... я несколько туг на ухо, мне послышалось престранное слово...

-- Я полагаю приобресть мертвых, которые, впрочем, значились бы по ревизии, как живые, -- сказал Чичиков.

Манилов каменеет сначала от изумления, потом от страха.

-- Может быть, здесь, в этом вами выраженном изъяснении... скрыто другое...

-- Нет, -- подхватил Чичиков, -- нет, я разумею предмет таков, как есть, то есть, те души, которые точно уже умерли.

"Мертвые души" -- это было некогда для всех привычное казенное слово на канцелярском языке крепостного права. Но нам теперь вовсе не надо быть чувствительными Маниловыми, а надо только действительно чувствовать и "разуметь предмет таков, каков он есть", то есть, надо разуметь не условный, казенный, "позитивный", чичиковский, а безусловный, религиозный, человеческий, божеский смысл этих двух слов -- "душа" и "смерть", чтобы выражение "мертвые души" зазвучало "престранно" и даже престрашно. Не только мертвые, но живые человеческие души, как бездушный товар на рынке -- разве это не странно и не страшно? Здесь язык самой близкой и реальной действительности не напоминает ли язык самой чуждой и фантастической сказки? Невероятно, что по каким-то канцелярским "сказкам", по такой-то "ревизии" мертвые души значатся живыми; а может быть, и наоборот, живые -- мертвыми, так что в конце концов не оказывается никакого прочного, позитивного "основания" для того, чтобы отличить живых от мертвых, бытие от небытия.

Тут чудовищное смешение слов от чудовищного смешения понятий. Язык выражает понятия: какова должна быть пошлость понятий для того, чтобы получилась такая пошлость языка. И, несмотря на этот внутренний цинизм, Чичиков и вся его культура сохраняют внешнее "благоприличие изумительное". Конечно, люди здравого смысла и даже ума государственного приняли в казенный обиход ходячее словечко "мертвые души"; а между тем, какая бездна хлестаковской легкости открывается здесь в чичиковской "основательности"! Повторяю, не надо быть Маниловым, надо только не быть Чичиковым, чтобы почувствовать, что в этом сочетании слов "скрыто нечто другое", за явным, плоским -- глубокий, тайный смысл, и чтобы сделалось жутко от этих двух смыслов.

--Я мертвых еще никогда не продавала, -- возражает Коробочка. -- "Приехал Бог знает откуда, -- думает она, -- да еще и в ночное время". -- "Послушайте, матушка, ведь это прах. Понимаете ли? это просто прах. Вы возьмите всякую негодную последнюю вещь, например, даже простую тряпку--и тряпке есть цена: ее хоть, по крайней мере, купят на бумажную фабрику; а ведь это ни на что не нужно. Ну, скажите сами, на что оно нужно?"

"Собирайте сокровище ваше на небесах. Какой выкуп даст человек за душу свою или какая польза человека, если он приобретет весь мир, а душу свою потеряет? -- У Бога все живы", так говорит Христос. А черт, то бишь Чичиков, возражает: мертвые души -- дело не от мира сего. Это -- прах, просто прах. Цена тряпки на бумажной фабрике больше, чем цена души человеческой в вечности. "Это ведь мечта. Предмет просто -- фу, фу!"

Кому же мы, дети положительного века, верим больше -- Христу или Чичикову? Не потому, что мы говорим и думаем, а потому, как живем и умираем, -- это кажется, легко решить. В нашем позитивном чичиковском "фу, фу!" не открывается ли опять-таки, вместо "прочного основания", все та же бездна хлестаковской "легкости в мыслях", безграничного цинизма? И разве наше единственное искреннее слово над всяким мертвым телом, -- не слово Собакевича: "мертвым телом хоть забор подпирай". Древние эллины, иудеи, египтяне ужаснулись бы безбожного позитивизма, который выражен в этой христианской пословице. "Право, у вас душа человеческая все равно, что пареная репа", -- говорит вечный купец мертвых душ Собакевичу. Мы уничтожили крепостное право, не торгуем ни живыми, ни мертвыми душами. Но разве и доныне не бывает иногда "душа человеческая все равно, что пареная репа"?

Когда, выйдя из терпения, Чичиков посулил Коробочке черта, "помещица испугалась необыкновенно. Ох, не припоминайте его, Бог с ним! -- вскрикнула она, вся побледнев. -- Еще третьего дня всю ночь мне снился, окаянный... Такой гадкий привиделся; а рога-то длиннее бычачьих".

Не только простодушная помещица, но и мы, может быть, не менее простодушные читатели, не подозреваем, до какой степени в эту минуту к нам близок черт, не тот старый, сказочный, у которого "рога длиннее бычачьих", а новый, подлинный, несколько более страшный и таинственный, который ходит в мире "без маски, в своем собственном виде, во фраке".

-- А может быть, в хозяйстве-то как-нибудь под случай понадобятся... -- возразила старуха, да и не окончила речи, открыла рот и смотрела на него почти со страхом, желая знать, что он на это скажет.

-- Мертвые в хозяйстве! Эх куда хватили! Воробьев разве пугать по ночам в вашем огороде, что ли?

-- С нами крестная сила! Какие ты страсти говоришь! -- проговорила старуха, крестясь.

-- Куда ж еще вы их хотели пристроить? Да, впрочем, кости и могилы -- все вам остается: перевод только на бумаге.

Тут слова, дела от мира и не от мира сего, смешиваясь, становятся смешными. Но в этом смешном -- страшное и притом так, что чем смешнее, тем страшнее. Страх Коробочки смешон для нас; но может быть и наоборот: наш смех страшен, хотя мы этого и не чувствуем.

"Когда я начал читать Пушкину первые главы из "Мертвых душ", то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться все сумрачнее и, наконец, сделался совершенно мрачен. Когда же чтение кончилось, он произнес голосом тоски: "Боже, как грустна наша Россия!" Тут-то я понял, -- добавляет Гоголь, -- в каком ужасающем для человека виде может быть ему представлена тьма". "Пошлость всего вместе испугала читателей. Испугало их то, что один за другим следуют у меня герои, один пошлее другого, что нет ни одного утешительного явления, что негде даже и приотдохнуть или дух перевести бедному читателю и что по прочтении всей книги кажется, как бы точно вышел из какого-то душного погреба на Божий свет".

После "Мертвых душ" получается такое же впечатление, как после "Ревизора": "что-то чудовищно-мрачное", "все это как-то необъяснимо страшно". Даже в детски ясной душе Пушкина этот страх, сначала заглушённый смехом, мало-помалу разгорается, как зловещее зарево. Не грусть, не слезы, а именно страх сквозь смех.

"Казалось, в этом теле совсем не было души", -- замечает Гоголь о Собакевиче. У Собакевича в живом теле -- мертвая душа. И Манилов, и Ноздрев, и Коробочка, и Плюшкин, и прокурор "с густыми бровями" -- все это в живых телах -- мертвые души. Вот отчего так страшно с ними. Это страх смерти, страх живой души, прикасающейся к мертвым. "Ныла душа моя, -- признается Гоголь, -- когда я видел, как много тут же, среди самой жизни, безответных, мертвых обитателей, страшных недвижимым холодом души своей". И здесь, так же как в "Ревизоре", надвигается "египетская тьма", "слепая ночь среди белого дня", "ошеломляющий туман", чертово марево, в котором ничего не видно, видны только "свиные рыла" вместо человеческих лиц. И всего ужаснее, что эти уставившиеся на нас "дряхлые страшилища с печальными лицами", "дети непросвещения, русские уроды", по слову Гоголя, "взяты из нашей же земли", из русской действительности; несмотря на всю свою призрачность, они "из того же тела, из которого и мы"; они -- мы, отраженные в каком-то дьявольском и все-таки правдивом зеркале.

В одной юношеской сказке Гоголя, в "Страшной мести", -- "мертвецы грызут мертвеца": "бледны, один другого выше, один другого костистее". Среди них "еще один всех выше, всех страшнее, вросший в землю, великий, великий мертвец". Так и здесь, в "Мертвых душах", среди прочих мертвецов, "великий, великий мертвец" Чичиков растет, подымается, и реальный человеческий образ его, преломляясь в тумане чертова марева, становится неимоверным "страшилищем".

Вокруг Чичикова плетется такая же сплетня, как вокруг Хлестакова. "Все поиски, произведенные чиновниками, открыли им только то, что они, наверное, никак не знают, что такое Чичиков: такой ли он человек, которого нужно задержать и схватить как неблагонамеренного, или же он такой человек, который может сам схватить и задержать их всех как неблагонамеренных". Почтмейстер высказывает гениальную мысль, что Павел Иванович есть не кто иной, как новый Стенька Разин, знаменитый разбойник, капитан Копейкин. Прочие "с своей стороны тоже не ударили лицом в грязь и, наведенные остроумною догадкою почтмейстера, забрели едва ли не далее. Из числа многих предположений было, наконец, одно -- что не есть ли Чичиков переодетый Наполеон, что англичанин издавна завидует России, что, дескать, Россия так велика и обширна... И вот теперь они, может быть, и выпустили Наполеона с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию, будто бы Чичиков, а в самом деле вовсе не Чичиков. -- Конечно, поверить этому чиновники не поверили, а впрочем, призадумались, рассматривая это дело каждый про себя, нашли, что лицо Чичикова, если он поворотится и станет боком, очень сдает на портрет Наполеона".

Легенда просачивается из верхних в нижние слои народа: о Чичикове-Наполеоне поговаривать начинают в трактире за чаем купцы, напуганные "предсказанием одного предвещателя, уже три года сидевшего в остроге. Предвещатель пришел неизвестно откуда, в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлою рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеем всем миром".

Хлестаков -- генералиссимус, Чичиков -- сам Наполеон и даже сам антихрист. И здесь, точно так же как в "Ревизоре", как везде, всегда в России, самая фантастическая легенда становится источником самого реального действия. "Все эти толки, мнения и слухи, неизвестно по какой причине, больше всего подействовали на прокурора, до такой степени, что он, пришедши домой, стал думать, думать и вдруг, как говорится, ни с того, ни с сего умер. Параличом ли его, или чем другим прихватило, только он как сидел, так и хлопнулся со стула навзничь. Вскрикнули, как водится, всплеснув руками: "Ах, Боже мой!" -- послали за доктором, чтобы пустить кровь, но увидели, что прокурор был уже давно бездушное тело".

В стихии народной реальное действие призраков еще ужаснее. "Расшевелились раскольники. Кто-то пропустил между ними, что народился антихрист, который и мертвым не дает покоя, скупая какие-то мертвые души. Каялись и грешили и, под видом изловить антихриста, укокошили не-антихристов... Мужики взбунтовались против помещиков и капитанов-исправников. Нужно было прибегнуть к насильственным мерам". Позитивист Чичиков оказывается невольным творцом самой "вольнодумной химеры", которая облекается в плоть и кровь, в ужасающую реальность, ибо, как мы знаем, хотя бы из истории пугачевщины, -- бунт русских мужиков, даже с позитивной точки зрения, вовсе не "мечта", не "предмет просто -- фу, фу!" -- "сия сарынь ничем кроме жесточи унята быть не может", по страшному слову Петра. Еще несколько таких призраков -- и, как выражается один террорист у Достоевского в "Бесах", -- застонет земля и взволнуется море. Тут уже не только бедные, глупые чиновники, но и сам премудрый князь, приехавший из Петербурга, кажется, готов обнаружить хлестаковскую "легкость в мыслях", когда, в виду "землетрясения", обращается к окаменевшим от страха чиновникам с фантастическим воззванием: "Дело в том, что пришло нам спасать нашу землю!"

"Но это, однако ж, несообразно, это несогласно ни с чем, это невозможно, чтобы чиновники так могли сами напугать себя, создать такой вздор, так отдалиться от истины, когда даже ребенку видно, в чем дело! -- Так скажут многие читатели и укорят автора, -- замечает Гоголь. -- Читателю легко судить, глядя из своего покойного угла и верхушки, откуда открыт весь горизонт... И во всемирной летописи человечества есть много целых столетий, которые, казалось бы, вычеркнул и уничтожил, как не нужные. Много совершилось в мире заблуждений, которых бы, казалось, теперь не сделал и ребенок. -- Видит теперь все ясно текущее поколение, дивится заблуждениям, смеется над неразумением своих предков, не зря, что небесным огнем исчерчена сия летопись, что кричит в ней каждая буква, что отовсюду устремлен пронзительный перст на него же, на него, на текущее поколение; но смеется текущее поколение и самонадеянно, гордо начинает ряд новых заблуждений, над которыми также будут смеяться потом".

Кто знает, может быть, и нам, "текущему поколению", сам "нечистый дух" шепчет на ухо устами Чичикова: "Чему смеетесь? над собой смеетесь!" Может быть, и наши гражданские "распекания" Чичикова окажутся не менее хлестаковскими, чем распекания князя-ревизора. "Что ж делать! -- мог бы ответить нам Чичиков, как отвечает Муразову. -- Сгубило проклятое незнание меры, сатана обольстил, вывел из пределов разума и благоразумия человеческого. Преступил, преступил!" -- и ответив так, оставил бы и нас в дураках, ибо сущность его именно в том, что он и не приступает к тому, что можно преступить или не преступить, что он слишком хорошо соблюдает "меру", середину во всем, что никогда не выходит он из пределов "благоразумия человеческого" и что не его "обольстил сатана", а он сам -- сатана, который всех обольщает. Может быть, и наше христианское милосердие к Чичикову похоже на милосердие нового христианина миллионщика Муразова, напоминающее тот филантропический грош, на который раскошеливается сам Чичиков. Так что, в конце концов, и наше гражданское правосудие, и наше христианское милосердие -- с него, как с гуся вода: обманув не только чиновников, князя Хлобуева, но и нас, и даже самого Гоголя, снова выйдет Чичиков из тюрьмы, оправданный, как ни в чем не бывало, жалея только фрака, разорванного в припадке отчаяния: "зачем было предаваться так сильно сокрушению?" -- и закажет себе новый фрак из того же самого сукна, "наваринского пламени с дымом", и новый будет "точь-в-точь как прежний" -- и -- "садись мой ямщик, звени, мой колокольчик, взвейтесь кони и несите меня!.." -- подобно Хлестакову, он умчится на своей птице-тройке, "как призрак, как воплощенный обман", в неизмеримые пространства будущего. И опять -- "горизонт без конца... Русь! Русь!., что глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?.. Что пророчит сей необъятный простор?.. Здесь ли не быть богатырю?.."

Чичиков скрылся. Но из необъятного русского простора выступит и русский богатырь, появится снова, уже в окончательном ужасающем явлении своем, бессмертный Хозяин "мертвых душ". И тогда лишь откроется то, что теперь еще скрыто не только от нас, читателей, но и от самого художника, -- как страшно это смешное пророчество:

"Чичиков -- антихрист". 

VIII

"Ну, брат, состряпал ты черта!" -- мог бы сказать себе Гоголь, как у него же в "Портрете" товарищ говорит художнику, написавшему портрет старого ростовщика с лицом, похожим на лицо дьявола. "Нарисуй с меня поргрет, -- говорит ростовщик. -- Я, может быть, скоро умру... Но я не хочу умереть совершенно, я хочу жить". -- В художнике, по мере того как он пишет, пробуждается "такое странное отвращение, такая непонятная тоска", что он бросает кисть и отказывается писать. Старик падает ему в ноги, молит кончить портрет, "говоря, что от этого зависит судьба его и существование в мире; что уже он тронул своею кистью его живые черты; что если он передаст их верно, жизнь его сверхъестественною силою удержится в портрете; что он чрез то не умрет совершенно, что ему нужно присутствовать в мире".

Не напоминает ли это страх Чичикова "пропасть, как волдырь на воде без всякого следа", -- его желание, "чтобы всем было известно, что он действительно существовал, а не то, что прошел как-нибудь тенью или призраком по земле"; -- не напоминает ли и слова черта Ивану Карамазову: "Ведь я и сам, как и ты же, страдаю от фантастического, а потому и люблю ваш земной реализм. Тут у вас все очерчено, тут формула, тут геометрия, а у нас все какие-то неопределенные уравнения... Я икс в неопределенном уравнении. Я какой-то призрак жизни, который потерял все концы и начала, и даже сам позабыл, наконец, как и назвать себя... Моя мечта -- это воплотиться, но чтоб окончательно, безвозвратно".

Художник чувствует ужас от слов ростовщика: "Они ему показались до того странны и страшны, что он бросил и кисти, и палитру и бросился опрометью вон из комнаты". В нем произошел переворот; "он задумался не в шутку, впал в ипохондрию и, наконец, совершенно уверился в том, что кисть его послужила дьявольским орудием". Он отрекся от своего прежнего, преступного будто бы искусства -- от "земного реализма", покинул мир и постригся в монахи. "Доныне я не могу понять чт о был тот странный образ, с которого я написал изображение", -- говорит он в своей исповеди, сильно напоминающей "Авторскую исповедь" Гоголя. "Это было точно какое-то дьявольское явление. Я знаю, свет отвергает существование дьявола, и потому не буду говорить о нем; но скажу только, что я с отвращением писал его: не чувствовал в то время никакой любви к своей работе. Насильно хотел покорить себя и, бездушно заглушив все, быть верным природе (это и есть "земной реализм", или тот "натурализм", которым так восхищались в Гоголе наши критики 60-х годов). Это не было создание искусства, а потому чувства, которые объемлют всех при взгляде на него, суть уже мятежные чувства"...

В судьбе героя этой юношеской повести как будто предсказана, "прообразована" судьба самого Гоголя.

Впечатление, которое производит на всех и на самого художника портрет, напоминает впечатление от "Ревизора" и от "Мертвых душ": "в итоге остается что-то чудовищно-мрачное... все это необъяснимо страшно". Самый веселый из людей, величайший "охотник до смеха", Пушкин -- вдруг перестает смеяться и становится мрачным: "Боже, как грустна наша Россия!" Художник, когда пишет портрет, испытывает такую "непонятную тягость", такое странное отвращение, что принужден бросить кисть.

"... "Ревизор" сыгран, -- признается Гоголь, -- и у меня на душе так смутно, так странно... Мое создание мне показалось противно, дико и как будто вовсе не мое... Я устал и душою, и телом. Клянусь, никто не знает и не слышит моих страданий. Бог с ними со всеми! мне опротивела моя пьеса... Тоска, тоска! Не знаю сам, отчего одолевает меня тоска".

Точно так же, во время работы над "Мертвыми душами", Гоголь, по собственному признанию, "не мог почувствовать любви к делу. -- Напротив, я чувствовал что-то вроде отвращения... Все выходило у меня натянуто, насильственно". Художник в "Портрете", наконец, бежит от собственного создания. Точно так же Гоголь бежит от "Ревизора". "Я хотел бы убежать теперь Бог знает куда, и предстоящее мне путешествие, пароход, море и другие, далекие небеса могут одни только освежить меня. Я жажду их, как Бог знает чего". И от "Мертвых душ" так же, как от "Ревизора", Гоголь бегал, скитаясь по всему свету -- от Парижа до Иерусалима. Художник не кончил портрета. И "Мертвые души", и "Ревизор" -- "без конца". Художник постригся в монахи. И мечта Гоголя во всей второй половине его жизни -- совершенное отречение от мира, монашество.

"Стоит передо мною человек, который смеется над всем, что ни есть у нас... Нет, это не осмеяние пороков: это отвратительная насмешка над Россиею", может быть, не только над Россией, но и над всем человечеством, над всем созданием Божиим, -- вот в чем оправдывался, а, следовательно, вот чего и боялся Гоголь. Он видел, что "со смехом шутить нельзя". -- "То, над чем я смеялся, становилось печальным". Можно бы прибавить: становилось страшным. Он чувствовал, что самый смех его страшен, что сила этого смеха приподымает какие-то последние покровы, обнажает какую-то последнюю тайну зла. Заглянув слишком прямо в лицо "черта без маски", увидел он то, что не добро видеть глазам человеческим: "дряхлое страшилище с печальным лицом уставилось ему в очи", -- и он испугался и, не помня себя от страха, закричал на всю Россию: "Соотечественники! страшно!.. Замирает от ужаса душа при одном только предслышании загробного величия... Стонет весь умирающий состав мой, чуя исполинские возрастания и плоды, которых семена мы сеяли в жизни, не прозревая и не слыша, какие страшилища от них подымутся"... 

IX

В одной сказке Андерсена, "Снежная Королева", говорится о дьявольском зеркале, которое все предметы отражает в искаженном, смешном и страшном виде. Слуги дьявола бегали с зеркалом по всей земле, так что скоро не осталось ни одной страны, ни одного человека, которые бы не отразились в нем. Наконец, захотелось им добраться и до неба, чтобы посмеяться над ангелами и над самим Творцом. Чем выше подымались они, тем сильнее кривлялось и корчилось зеркало от гримас; они еле-еле удерживали его в руках. Но вот они поднялись еще, и вдруг зеркало так перекосило, что он вырвалось у них из рук, полетело на землю и разбилось вдребезги. Миллионы, биллионы осколков разлетелись по свету -- некоторые из них были не больше песчинки; попадая людям в глаза, они так и оставались там. Человек с таким осколком в глазу начинал видеть все навыворот или замечал во всем одно смешное, потому что каждый осколок сохранял свойство целого зеркала. Некоторым попадали осколки в сердце -- и сердце превращалось в кусок льда. Один из них попал в сердце герою сказки, юноше Каю. После многих приключений Кай очутился в чертогах Снежной Королевы. "Посреди самой большой пустынной снежной залы находилось замерзшее озеро. Лед треснул на нем на тысячи кусков, равных и правильных, один как другой, на диво... Кай совсем посинел, почти почернел от холода, но не замечал этого -- поцелуи Снежной Королевы сделали его нечувствительным к холоду, да и самое сердце его было куском льда. Он возился с плоскими остроконечными льдинами, укладывая их на всевозможные лады: есть такая игра, которая называется "китайской головоломкой..." Он складывал из льдин целые слова, но никак не мог сложить того, что ему особенно хотелось, -- слово "Вечность".

Судьба Кая -- судьба Гоголя: кажется, и ему попал в глаз и в сердце осколок проклятого зеркала. И его бесконечная возня со своими добродетельными правилами, тоже своего рода "правильными остроконечными льдинами", безнадежное "устроение души своей" -- что-то вроде "китайской головоломки". И он, сидя на обледенелых развалинах его же собственным смехом разрушенного мира, складывает и не может сложить из плоских льдин то, что ему особенно хотелось бы, -- слова Вечность, Вечная Любовь. И когда он утешает себя: "В глубине холодного смеха могут отыскаться искры вечной любви", -- то все-таки чувствует, что искры эти не растопят его собственного сердца, которое превратилось в "кусок льда". И когда он успокаивает себя: "Кто льет часто душевные, глубокие слезы, тот, кажется, более всех смеется на свете", -- он все-таки чувствует, что ему самому никогда не заплакать этими слезами. Бедный Гоголь, бедный Кай! Оба замерзнут, так и не сложив из льдин слова Вечная Любовь.

Чтобы вырвать из сердца своего осколок дьявольского зеркала, готов он вырвать и самое сердце; чтобы воскресить мир, готов умертвить себя; чтобы спасти других, готов отдать себя в жертву своему убийственному смеху. -- Нет, вы не над собой смеетесь, -- берет он назад свое слово, -- вы смеетесь только надо мною. "Никто из читателей моих не знал того, что, смеясь над моими героями, он смеялся надо мною... Во мне заключалось собрание всех возможных гадостей и притом в таком множестве, в каком я еще не встречал доселе ни в одном человеке... Если бы они открылись вдруг и разом перед моими глазами, я бы повесился... Я стал наделять своих героев моею собственною дрянью. Вот как это делалось: взявши дурное свойство мое, я преследовал его в другом звании и на другом поприще, старался себе изобразить его в виде смертельного врага, нанесшего мне самое чувствительное оскорбление, преследовал его злобою, насмешкою и всем, чем ни попало. Если бы кто видел те чудовища, которые выходило из-под пера моего вначале, для меня самого, он бы точно содрогнулся".

Дна главных "чудовища", которые всех ближе и всех страшнее Гоголю, которых он потому и преследует с наибольшей злобой, -- Хлестаков и Чичиков.

"Герои мои еще не отделились вполне от меня самого, и потому не получили настоящей самостоятельности". Всех меньше отделились от него именно эти двое -- Хлестаков и Чичиков.

"Я размахнулся в моей книге ("Переписка с друзьями") таким Хлестаковым, что не имею духу заглянуть в нее", -- пишет Гоголь Жуковскому (из Неаполя, 6 марта 1847). "Право, -- заключает он, -- есть во мне что-то Хлестаковское". Какое страшное значение получает это признание, ежели сопоставить с ним другое -- то, что в Хлестакове видел он черта!

Чичиковского было в Гоголе, может быть, еще больше, чем Хлестаковского. Чичикову точно так же, как Хлестакову, мог бы он сказать то, что Иван Карамазов говорит своему черту: "Ты воплощение меня самого, только одной, впрочем, моей стороны... моих мыслей и чувств, только самых гадких и глупых... Ты -- я, сам я, только с другой рожей". Но Гоголь этого не сказал, не увидел или только не хотел, не посмел увидеть в Чичикове своего черта, может быть, именно потому, что Чичиков еще меньше "отделился от него самого и получил самостоятельность", чем Хлестаков. Тут правда и сила смеха вдруг изменили Гоголю -- он пожалел себя в Чичикове: что-то было в "земном реализме" Чичикова, чего Гоголь не одолел в себе самом. Чувствуя, что это во всяком случае необыкновенный человек, захотел он его сделать человеком великим: "Назначение ваше, Павел Иванович, быть великим человеком", -- говорит он ему устами нового христианина Муразова. Спасти Чичикова Гоголю нужно было во что бы то ни стало: ему казалось, что он спасает себя в нем.

Но он его не спас, а только себя погубил вместе с ним. Великое призвание Чичикова было последней и самой хитрой засадой, последней и самой соблазнительной маской, за которой спрятался черт, подлинный хозяин "Мертвых душ", подстерегая Гоголя.

Как Иван Карамазов борется с чертом в своем кошмаре, так и Гоголь -- в своем творчестве, тоже своего рода "кошмаре". "Кошмары эти давили мою собственную душу: что было в душе, то из нее и вышло". "Уже с давних пор я только и хлопочу о том, чтобы вволю насмеялся человек над чертом", -- вот главное, что было в душе его. Удалось ли это ему? В конце концов, кто над кем посмеялся в творчестве Гоголя -- человек над чертом или черт над человеком?

Во всяком случае, вызов был принят, и Гоголь чувствовал, что нельзя ему отказываться от поединка, поздно отступать. Но эта страшная борьба, которая началась в искусстве, в отвлеченном от жизни созерцании, должна была решиться в самой жизни, в реальном действии. Прежде чем одолеть вечное зло во внешнем мире как художник, Гоголь должен был одолеть его в себе самом как человек. Он это понял и действительно перенес борьбу из творчества в жизнь; в борьбе этой увидел не только свое художественное призвание, но и "дело жизни", "душевное дело".

Есть, впрочем, уже и в самом созерцании Гоголя начало действия, в самом слове его -- начало дела. Этим он противоположен Пушкину.

Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв --
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.

Вечную правду этого пушкинского завета, правду созерцания, Гоголь признает, но вместе с тем видит уже и другую, противоположную, столь же вечную правду действия. Тут воплощается в Гоголе неизбежный, окончательно совершающийся только именно в нас, в наши дни переход русской литературы, всего русского духа от искусства к религии, от великого созерцания к великому действию, от слова к делу. "Нельзя повторять Пушкина, -- говорит Гоголь. -- Нет, не Пушкин или кто другой должен стать теперь образец нам: другие времена уже пришли... Другие дела наступают для поэзии. Как во времена младенчества народов служила она к тому, чтобы вызывать на битву народы, возбуждая браннолюбивый дух, так придется ей теперь вызывать на другую, высшую битву -- на битву уже не за временную нашу свободу, но за нашу душу".

Пушкин зовет прочь из битвы; Гоголь -- в битву. Это и есть, конечно, битва с вечным злом на вечное благо, последняя битва человека с чертом. Этот "браннолюбивый дух" в Гоголе -- нечто столь же первозданное, истинное, как мирный дух в Пушкине; тут нет у Гоголя никакой измены самому себе, никакого отречения: он столь верен природе своей, как и Пушкин.

"Во сне и наяву мне грезится Петербург и служба государству", -- пишет матери из Нежина восемнадцатилетний Гоголь. "Мысль о службе у меня никогда не пропадала, -- говорит он в конце жизни. -- Я не совращался со своего пути... Предмет у меня был всегда один и тот же: предмет у меня был жизнь, а не что другое". "Жизнь я преследовал в ее действительности, а не в мечтах воображения". "Ум мой был всегда наклонен к существенности и пользе". "Я чувствовал всегда, что буду участник сильный и в деле общего добра и что без меня не обойдется"... "Мне захотелось служить земле своей... Я примирился и с писательством своим только тогда, когда почувствовал, что на этом поприще могу так же служить земле своей". "Мне всегда казалось, что в жизни моей мне предстоит большое самопожертвование. -- В России теперь на всяком шагу можно сделаться богатырем. Всякое звание и место требует богатырства". Но прежде, чем вступить, подобно древним русским богатырям, в битву со "страшилищами", Гоголь должен был победить самое страшное из них, жившее в нем самом. "Я люблю добро, я ищу его и сгораю им; но я не люблю моих мерзостей... Я воюю с ними и буду воевать, и изгоню их, и в этом мне поможет Бог".

И здесь, в этой "войне" с самим собой так же, как везде, оставаясь верным своей природе, своей самой внутренней сущности, Гоголь не мог не перейти от "воображения" к "действительности", от слова к делу: "Дело мое -- душа и прочное дело жизни". Он покидает искусство для искуса; кончается пушкинская "молитва", жертвоприношение -- начинается "битва", самопожертвование Гоголя; исчезает поэт, выступает пророк.

И вместе с тем тут начинается трагедия Гоголя -- incipit tragoedia -- борьба с вечным злом -- пошлостью, -- уже не в творческом созерцании, а в религиозном действии, вечная борьба человека с чертом.

Часть: 1 2

© 2000- NIV